Север в истории русского искусства

шегося с такой властностью и покоряющей силой. Мы видим по ней, как изменился внутренний мир художника и как далек от него духов­ ный мир ярославского изуграфа, еще недавно передавшего ему свое ма­ стерство. Разрыв случился —старая Русь умерла. Пришло новое время, появились новые вкусы—и Предтеченская роспись есть первый гимн новой смене, первые истоки светской живописи, зародившейся на ущер­ бе старой красоты. Она—кажется единственная в своем роде по жизне­ радостности во всем русском иконописном искусстве. Ее единственность— поднимает ее художественную ценность. Предтеченская роспись—чудес­ ная декорация вся пропитанная солнцем, радостью, веселым и благодуш­ ным миром, отдыхом, полнотой молодости и свежестью северных нагор­ ных лесов. Так волею и капризами судьбы, в Вологде в конце X V I века и в начале X V I I во время ее быстрого превращения в захолустный, забро­ шенной городишко (при Петре Первом великий северный путь, лежав­ ший к „ОрхашвЛЬСКУ — городу* через Вологду, стал замирать с откры­ тием Балтийского порта) началось какое-то странно-торопливое каменное церковное строительство, вспыхнула неожиданно художественная жизнь, отразившаяся в появлении четырех церковных росписей. Время, измен­ чивые вкусы поколений достаточно исказили первоначальный вид рос­ писей, по всем по ним прошлась рука поновлений, но все же многое сохранилось, сохранился общий ансамбль росписей, их дух, их мастер­ ство, наиболее пострадали первоначальные тона красок. При первом же взгляде на росписи вологодских церквей приходят на мысль ярослав­ ские, ростовские, костромские и ромаио-борисоглебские росписи. Тех­ нические навыки, выработавшиеся там в X V I веке, полностью отрази­ лись в памятниках вологодского искусства. Наиболее характерные приз­ наки ярославского искусства—дробность росписей, их многопоясность, тысячи квадратных аршин исписанной поверхности—в вологодских цер­ квах даже увеличиваются: в Дмитриевской крошечной церковке—пять поясов, в Софийском соборе—шесть, в Иоанно-Предтеченской—семь, у Покрова на Козлене—целых восемь. Росписи стиснуты, насыщены, пе­ реполнены сотнями действующих лиц—людей, оленей, овец, лошадей; на фоне обычно архитектурный пейзаж, забавные и нередко красивые здания в стиле готики, ренессанса, классики—терассы, беседки, навесы, павильоны, гроты и т. д. Вологодское искусство уже не знало и не по­ нимало языка искусства монументального, торжественного, чуждалось строгих и стройных композиций, оно насквозь иллюстративно, многооб­ разно и многолико. Разделяет оно с ярославским искусством (важней­ ший внутренний признак) и малое, сравнительно, чутье к цвету. Даже более того —графичность, жизнерадостная светскость в религиозных сю­ жетах (не смотря на странную апокалипсическую петровщину) являются тем нсвым, что вологодские росписи внесли в историю русской живо­ писи. Помимо непосредственной связи с ярославскими росписями рассмо­ трение вологодских росписей позволяет установить в них заимствован­ ные сюжеты из западной библии Пискатора 1659 года. Несколько лет назад Академия Наук приобрела в Вологде один такой экземпляр биб­ лии Пискатора с захватанными и порванными краями; такой же экзем-