Север в истории русского искусства

ние иллюстративных ярославских росписей Плеханов проявил повсюду. Но его собственные композиции не стали от этого монументальными, ясными и убедительными. В них меньше фигур, беднее обстановка ком­ нат, беднее архитектурный пейзаж фонов, но ни главная мысль компо­ зиции, ни правда художественная не увеличились от этой причины, ибо кисть Плеханова нэ отличалась силой и выразительностью линии, у него не было глубокого понимания природы красочных сочетаний: он был только хороший, добросовестный мастер-ремесленник. После Софийской росписи в Вологде наступил двадцатилетний про­ межуток, но безусловно Софийская роспись оказала крупнейшее влияние на местных мастеров, побуждала их к творчеству и подражанию, кото­ рое и проявилось как-то сразу, бурно, одновременно в трех росписях вологодских церквей—Димитрия Прилуцкого на Наволоке, Покрова на Козлене и Иоанна Предтечи, что в Рощенье. Все это росписи начала X V I I века (1709—1717), но, конечно, они должны быть без всяких оговорок отнесены и по своему духу и по исполнению к последней чет­ верти" X V I столетия. Художник, росписавший маленькую церковку Ди­ митрия на Наволоке, пользовался ярославскими образцами и учился по росписям Плеханова, но он не только подражал, не только усваивал, он не овладел полностью умением ярославского искусства, но прибли­ зился к нему, проникся духовным миром своего учителя и пытался вы­ разить свое самобытное мастерство, свое лицо в отступлениях от „яро­ славскою канона*. Вот его „Страшный Суд" на западной стене церк­ ви—и вот одноименная тема в Троицком Костромском соборе, у Рожде­ ства в Ярославле, в Ростовской церкви Спаса „на сенях" и в Романово- Борисоглебском Крестовоздвиженском соборе. Общая по духу во всех перечисленных церквах фреска „Страшный Суд* сделана у Дмитрия на Наволоке с большими изменениями, переработана, получила новые детали. Апокалипсический странный зверь, изо рта которого выходит и извивается огромный кольцевидный змей с причудливой головой; кры­ латый д'явол с Иудой в руках, сидящий на звере с поднявшимися „ды- бом* волосами; муки блудниц, чародеев и т. д. являются, несомненно, созданиями собственной фантазии художника, полным претворением за­ имствованного. Пускай эти волоса „дыбом* вызывают улыбку у зри­ теля, однако, эта наивная и непритязательная выдумка придает росписи какую—то острую выразительность, бросает ласковый свет на безымен­ ного художника, так просто, с усмешкой подошедшего к тревожной теме. Ярко и сильно, грубо дан чистый красный клубок огня в аду, так зло­ веще озаривший незабываемого зверя. Эта яркость, резкая красочность невозможна в ярославских, костромских и ростовских росписях, преиму­ щественно, выдержанных в гамме желто-голубой, бледно-серой, темно- красной и проч. Той же примитивной зоркостью отличается „Сусанна*, втиснутая в угол северо-западной стены. С каким увлечением, как не­ прихотливо, забавно рассказана красивая страница библии! Эти стоящие на коленях „соблазнители" , хитрое лицо Сусанны, незатейливый сруб водоема, удивительно своеобразно привязанные к дереву „старцы*, эти исключительно смешные, пухлые камни, прильнувшие к бедру „старца*— снова говорят о благодушном художнике, в котором чувствуется дере-