Гамбургский счет

Хозяйка совсем молодая. Михаил Кузмин, он дружил тогда с нами, сидел, кажется, некостюмированным. У него глаза красивой старухи, большие запавшие глаза, с просторными веками, широкий, немного плос кий лоб, с лысиной, покрытой зачесанными волосами, как лав рами. У меня грим был комический — я одет был матросом, и губы были намазаны, и приблизительно выглядел я любовником не гритянок. Из всех речей я помню только речь Василия Каменского. Его пиджак был обшит широкой полосой цветной материи. Одна бровь была сделана выше другой, и черта уходила на лоб. Это был грим футуристов, ранних футуристов, грим уже архаи ческий. В этом гриме, над роем колеблющихся желтых огней, гово рил он человеческим голосом: — Да будет проклята война. Или проще говорил, человечней: — Пусть кончится война, которую мы ненавидим, нам стыд но, что мы держались за хвост лошади генерала Скобелева. Возле этой лошади были митинги в Москве. Стояла она перед будущим Советом. Потом война. Я оторвался от друзей, уезжал, приезжал. Служил я сперва солдатом без выслуги, как сын еврея. Среди шоферов много было нас, черненьких. Снять карбюратор на ветру, на морозе обливать бензином руки очень трудно. Я помню галицийские, карпатские, занесенные снегом до роги. Траншеи, выкопанные в снегу. Метели, освещенные авто мобильными фонарями. Дворы пересыльных пунктов. Пехоту в сапогах, облепленных грязью. Дезертиров, идущих вдоль фрон та. Дезертиры блуждали между полковым и армейским тылом. Трудно дезертиру только переходить мосты. Я помню пустые города. Женщин, меняющих своих любовников при отступлении и наступлении. Солдат, удивляющихся на золотые зубы австрийских прости туток. И тяжелые, не очень частые, вздохи разрывающихся тяже лых снарядов. Война, наша старость, наше поражение, война и вина наша перед ней в том, что мы ей не сопротивлялись. Это моя вина, не вина Маяковского. Не будем идти подряд. Марсово иоле. Взрывами копают могилу для жертв револю ции. Марсово поле голо.

437