Гамбургский счет

Идем. Кажется, посредине улицы. Просторно. Над нами небо. — Посмотри,— говорит Владимир,— небо — совсем Жуков ский*.

II «Святая книга моя»,— говорил в одном стихотворении в то время Маяковский. Написал — «святая месть моя». Очень ему было тогда трудно. Писал он о себе, писал о го роде, о боге, которым был недоволен, о разрушении мира. «Облако в штанах» уже было написано для одной жен щины и посвящено другой. Очень утомительно говорить с трибуны, бороться с толпой, очень трудно быть анекдотом своего времени, длинным эст радным анекдотом. Человек будущего часто смешон. Революция издавна привлекала Маяковского. Он вместе с другими футуристами и иначе, чем другие, революцию ждал. Женщина, которой посвятил Маяковский «Облако в шта нах», эта женщина переплела книгу в парчу. Парча — самая не подходящая обложка для «Облака», но женщина перед этим любила какие-то стихи, «Розы и морозы» или «Песок и мо розы», кажется**. И еще какую-то стишину «его жилета томен вырез», не помню дальше, а потом где-то «грустит и умирает ирис». Очень трудно и утомительно быть поэтом. В доме Бриков на стене висел большой рулон бумаги, метра на полтора в ширину. На этих метрах писали, развертывая ру лон, стихи. Рисовал Бурлюк. Клеили, переделывали. Кушнер написал стихи:

Посмотри, о Брик, как там Наследил гиппопотам.

Гиппопотам, кажется, был работы Бурлюка. На это Маяков ский ответил:

Бегемот в реку шнырял, Обалдев от Кушныря.

Была уверенность большой школы, что мы все переделаем. Был широкий диван. На диване подушки Я забивал их за диван. И спорил с рыжим, голубоглазым Романом Якобсоном, ко торый не был еще формалистом. Тут же была светловолосая сестра Лили Брик, Эльза. А книге «Zoo» тогда надо было считать минус семь лет. Маяковский уже прорастал, как овес, через рогожу, черную

434