Гамбургский счет

— Нудь как все, и мы тебя простим за то, что пишешь. Маяковский вместо этого по ехал с Василием Каменским, то гда еще не сорокапятилетним юношей*, поехал по стране чи тать стихи. Выл еще Игорь Северянин. Он из племени людей с воло сами, откинутыми назад, и вдох новенными глазами. Племя вдохновенных глаз не бездарно.

Человек с растянутым лицом Λ, может быть, вещи надо любить? Может быть, у вещей душа другая? (Маяковский, трагедия «Владимир Маяковский»)

Оно происходило от Фофанова, текло через Лохвицкую. Там был сын Фофанова — Олимпов. Сейчас он где-то управ дом. Пишет стихи в домовой книге. Был еще в полотняной куртке Василиск Гнедов, написав ший собрание сочинений страницы в четыре. Там была поэма «Буба-буба». На этом она и кончалась. Была у него еще «Поэма конца» — она состояла из жеста рукой крест-накрест. Стихи Гнедова — стихи талантливого человека. Как и все мы, он был очень беден, носил чужие сапоги. Вымывшись, сидел в бане долго, часами. Потому что нога разогревалась и чужой сапог на нее не на лезал. Владимир Маяковский сменил черную куртку художника на желтую кофту футуриста. Сперва желтую, потом желтую с черным. И откуда-то еще цилиндр. Не поговорить ли нам и тут о том, что писатель не брон зовый. Что писатель боится читателя, верит в него, смотрит. Мы люди душевно легкоранимые, потому что нам нужна наша так называемая душа. Мы люди от сотворения мира странные. Сейчас я держу книжку. Эта книжка 1764 года. И в ней опи сывается встреча с автором на улице. «Как я вчерашний день по обычаю моему в такое время, когда молодые господа и писатели наши по аллеям ходят, в саду прогуливалась, и по лицам мне встречающихся нравы позна вать старалась, то попался мне некто весьма изрядный и от прочих со всем отменный человек. Он шел в мыслях, подбод рившись левою рукою, притом иногда улыбался, по чему ка зался быть весьма доволен, разговаривая руками и губами, хотя при том и никого не было, другою рукою вертел свою шляпу и,

432