Гамбургский счет

это из Ломоносова о сближении «далековатых идей» или из Ана толя Франса о сталкивании лбами эпитетов. Так вот, я стараюсь столкнуть не эпитеты, а вещи, факты. Сейчас я начинаю писать иначе, особенно когда работаю над научной книгой. Но и тогда я начинаю с материала. Вопрос «по чему» меня не интересует до тех пор, пока для меня не решен вопрос «что и как». Я не ищу причин неизвестного. Начинаю я работу с чтения. Читаю, стараясь не напря гаться. Вернее, не стараюсь запоминать. Напряжение, насторо женность — они мешают. Нужно читать спокойно, глядя в глаза книге. Читаю я много. Как видите, у меня вместо статьи о том, как я пишу, получается статья о том, как я работаю. Продолжаю. Читаю не напрягаясь. Делаю цветные закладки или закладки разной ширины. На закладках, на случай, если они выпадут, хорошо бы делать, а я не делаю, обозначение страницы. Потом просматриваю закладки. Делаю отметки. Машинистка, та самая, которая печатает статью сейчас, перепечатывает куски, с обозна чением страницы. Эти куски, их бывает очень много, я разве шиваю по стенам комнаты. К сожалению, комната у меня ма ленькая, и мне тесно. Очень важно понять цитату, повернуть ее, связать с дру гими. Висят куски на стенке долго. Я группирую их, вешаю рядом, потом появляются соединительные переходы, написанные очень коротко. Потом я пишу на листах бумаги конспект глав довольно подробный и раскладываю соединенные куски по папкам. Начинаю диктовать работу, обозначая вставки номерами. Вся эта техника чрезвычайно ускоряет темп работы. И делать ее легче. Я как будто работаю на пишущей машинке с открытым шрифтом. Почти всегда в процессе работы и план и часто даже тема изменяются. Смысл работы оказывается непредназначенным, и тут на развалинах будущей работы переживаешь то ощущение единства материала, ту возможность новой композиции, то алге браическое стягивание материала подсознательным, которое на зывается вдохновением. Работа растет, переделывается. Я думаю, что я не доделываю своих книг, что я их обрываю слишком рано, что переписанные еще два или три раза они стали бы лучше, понятнее, что меня стали бы понимать и читатели, а не только друзья, что я освобо дился бы от остроумия. Мое остроумие, которым меня упрекают,— это след инстру мента, это некоторая недоработанность. Корректуры я не правлю, так как не могу читать самого себя. Мне приходят другие мысли* и я отрываюсь от текста. Выслушать самого себя вслух мне было бы мучением.

423