Эстетика. Том третий

нения на деле окажется, как это часто бывает в рассказах из «Тысячи и одной ночи», простой игрой фантазии, мотивирую щей своими вымыслами все немыслимое как возможное и дей ствительно происшедшее. И в этом отношении греческая поэзия способна занять пре краснейшую середину, поскольку и богам своим, и героям, и людям в согласии со всем своим миросозерцанием она может придать силу и независимость самостоятельных индивидуально стей, которые при этом не мешают друг другу. γγ. Но что касается мира богов в целом, то особенно в эпо се обнаруживается та сторона, на которую я указал уже в иной связи, — а именно противоположность изначальных эпопей и искусственно созданных эпопей позднейшего времени. Ярче все го сказывается это различие у Гомера и Вергилия. Ступень об разованности, на которой выросли поэмы Гомера, находится еще в совершенной гармонии со своим материалом; у Вергилия же, напротив, каждый стих гекзаметра напоминает нам о том, что способ созерцания, присущий поэту, предельно отличается от того мира, который он собирается нам представить, и боги в особенности лишены первозданной жизненности. Вместо того чтобы жить самим и порождать веру в свое существование, они оказываются просто вымыслом и внешним средством, к которо му не могут серьезно отнестись ни поэт, ни его слушатель, хотя здесь и создается видимость, будто дело поистине серьезно. Во всем Вергилиевом эпосе вообще царит атмосфера обычного дня, и древнее предание, сказания, чудесное обаяние поэзии с про заической ясностью входят в рамки определенного рассудка. В «Энеиде» все происходит так, как в римской истории Ливия, где древние цари и консулы произносят речи, подобно ораторам на римском форуме или в риторской школе во времена самого Ливия; тогда как то, что действительно сохранено преданием, как, например, басня Менения Агриппы о желудке (Ливий, II, гл. 32), резко выделяется на этом фоне в качестве ораторского искусства древности. У Гомера же боги парят в магическом свете — между поэ зией и действительностью; они не допускаются слишком близко к представлению, так, чтобы являться нам в полноте повседнев ного, но не оставлены и в неопределенности, так, чтобы для на шего созерцания не было в них никакой живой реальности. Все, что .они делают, можно было бы с тем же правом объяснить и внутренпим миром деятельных людей, но они заставляют нас поверить в себя, поскольку в основании их есть содержание, нечто субстанциальное. С этой стороны и для поэта они всецело

,455