Эстетика. Том четвертый

боге , и в гибели своих конечных форм проясняет себя как бо жественное». Рассмотрим сначала подъем духа и его ощущение, которое здесь называется трагической иронией; об отношении обоих определений, соотнесенных здесь, необходимое уже было замече но. Подъем духа сам по себе — и это является исходным пунк том — не что иное, как религиозное благоговение. Когда речь идет о популярном изложении, не нужно долгих слов, чтобы при знать его. Слово «благоговение» можно применить и к античной трагедии, так как театральное представление в древности было частью культа. Чистое и приподнятое благоговение всегда было подъемом духа к богу, возвышением над временными интереса ми и заботами и нечистым в душе. Но такие моменты — только праздники жизни; за ними наступают будни. Из кабинета внут ренней жизни человек выходит к особенному настоящему, к ра боте — и возникает вопрос: как будет выглядеть в этом мире отражение божественного, коснувшееся нас в миг благоговения? Зольгер очень далек от взгляда, что будни, труд, деятельность в этом мире — жизнь без бога и ничем иным быть не может; его теология является также моралью (см. предыдущую статью), а его философия — мирской мудростью. Но в приведенной цитате отражение божественного в мире, «растворение его в этой жиз ни расщепленности, ничтожности и т. д., благодаря чему боже ственное доверяется нам и целиком укореняется в нашей сфере», выступает «лишь как комическая ирония , а высшее и самое свя тое как предмет комедии». И не вдаваясь в подробный анализ указанной формы воплощения «высшего и святейшего», ясно, что между мирским настоящим этой формы и ее возвышением над конечным не хватает середины, в которой «высшее и самое святое» налично как нравственность, право, любовь, добродетель (подобно тому как Зольгер сам видит в государстве, в совокупной нравственной жизни — откровение бога). Здесь утверждение долж но быть иначе определено — не только как нечто субъективное и заостренное против конкретного. Когда благоговение возвра щается из своего духовного лона к мирской действительности, то оно осуществляет сознание долга и честную серьезность и дела ет их жизненным призванием. Здесь, по практическим плодам, должно быть в существенном испытано, было ли само благогове ние истинным, всепроникающим. Кое-кому может прийти в го лову занести и в эту область точку зрения иронии. Правда, нрав ственные законы, действия, убеждения и т. п. также должны рассматриваться в сфере конечного — «и высшее в нашей сфере существует лишь в ограниченной, конечной форме»; но благо

490/