Эстетика. Том четвертый

(488): «Я (Тик) повидал античные древности, храм св. Петра и только еще сильнее восхищаюсь после этого Страсбургским со бором»; разве Гёте не был одним из первых, кто почувствовал красоту Страсбургского собора и как бы вновь открыл его для эстетического суждения и созерцания? О характере изложения индийской религии Фридрихом фон Шлегелем (стр. 709) Зольгер очень хорошо сказал: «Главное то,, чтобы сразу отбросить примененные термины (эманация, панте изм, дуализм и т. д.); односторонние и пустые понятия, которые обозначены этими выражениями, ни один народ и ни один чело век никогда не принимал всерьез , они идут от времен, когда беспощадно анатомировалось живое познание». Пожалуй, и фи лософские беседы обоих друзей очень бы выиграли, если б оста лись в стороне такие слова, как мистицизм, внутренняя жизнь, поэзия, в особенности ирония — и даже религия и сама филосо фия,— ибо тогда пришлось бы заговорить о деле, о содержании. Подобный способ рассуждать — решительно негативная направ ленность по отношению к объективности — одно из направле ний, которое вышло из фихтевской философии субъективности. Такое суждение не имеет дела с содержанием, но вертится вок руг раздутых представлений, которые* отделяются от предмета религии и философии, занимаясь абстракциями внутренней жиз ни, мистики, рефлективными определениями тождества, дуа лизма, пантеизма и т. д. Эта манера кажется сперва возвышен ной позицией, покончившей с предметом и стоящей над ним; на самом деле она покончила с предметом в том смысле, что отод винула его в сторону,— не поднялась над предметом, а стала вне его . Сознающий сам себя отрыв от объективного назвал себя иронией . И поскольку на нашем пути встретилась подлинно ироническая индивидуальность, следует коротко упомянуть о ней. В контексте, о котором уже было сказано, Зольгер прежде делает меткое замечание о некоторых истолкователях индийской религии: «Нить, к которой я все могу привязать, они совершенно односторонне вытянули теоретически и догматически , так что она больше не является тем, чем была,— живой связью,— и это в особенности сделал Фридрих Шлегель». Такое же отношение к философии проявлялось на всем поприще нашего отца иронии. А именно, он всегда рассуждал о философии, не высказывая ни одного философски содержательного положения, философского тезиса или же какого-либо вытекающего из него следствия; еще менее был он способен доказать или опровергнуть философский тезис. Опровержение требует оснований и, стало быть, проник новения в предмет; это означает, однако, необходимость снизой

472 /