Эстетика. Том четвертый

важной миной отвернуться и быть не благочестивым и неблаго дарным самому себе и прекрасному?» В своем жизнеописании Гёте рассказывает—настолько же интересно, насколько изящно,— как он был болен ипохондрией, еще не метафизической, а сен тиментальной, запутавшейся еще не в абстракции, а в жизни, болен еще жаждущим жизни и полным жизненных сил томлени ем,— и как благодаря созданию романа выделил из себя это раздражение и освободился от него. Подобно тому как после бо лезни наступает исцеление, если осталась здоровой сердцевина жизни, так поэзия — поскольку сердце и голова еще были здоро вы — оказалась силой, способной сделать раздраженное чувство материалом и предметом, переработать его и выделить в наруж ную сыпь. Как только раздражение становится содержанием произведения, оно перестает быть настроением поэта; поэт бла годаря работе завершает себя в себе настолько же, насколько близится к завершению его произведение, становясь законченным произведением искусства. Но этим он еще не разделался с поч тенной публикой. Он описывает мучение, которое вобрал в себя со всех сторон, которое его повсюду непрестанно преследовало; и публика полагает; что ему и впредь можно будет доверять ту бо лезненность духа, которую она в нем охотно полюбила и оценила. И вот теперь, после того, что ясно засветилось во всех его про изведениях — начиная с ближайшего после «Вертера» «Геца»,— и даже после того как Гёте описал кризис и исцеление, данное ему творчеством,— он вынужден выслушивать упрек, что тог дашнее больное понимание мира явлений было здравым, истин ным и что он напрасно отвернулся от изжитой точки зрения, став тем самым «неблагочестивым и неблагодарным самому се бе». Из упрека в неблагочестии и неблагодарности совершенно естественно вытекает дальнейшая выдумка, упрек в том, «что эта величественная душа собственно из раздражения и скуки одно сторонне бросилась в античную древность» и что Гёте «оторвал себя этим от родины». Было бы трудно указать поэта, более глу боко вросшего корнями в свою родную почву, чем Гёте; но ес ли другие ставят иностранное и более раннее (Шекспира, Каль дерона и т. п.) так же высоко и даже выше, чем отечественное,— это столь же мало можно считать проступком, как и то, что Гёте нравится не все немецкое искусство, в частности поэзия и проза, и он находит высшее удовлетворение в неувядающей древности. Кроме того, речь идет здесь не о противопоставлении субъективных чувств, но о взглядах на искусство, основанных на осмыслении, изучении и размышлении. Совершенно неудач но Тик противопоставляет себя Гёте на следующей странице

471 /