Эстетика. Том четвертый

раскрывается в том еще не оживленном, но спокойном и благо родном чувстве безболезненной печали, чуждой сентименталь ности и жалоб,— печали воспоминания, ставшего бесчувствен ным, но оставшегося интересным. Этот покой нарушается при свидании Клотильды с Торквато; первый момент напоминает нам здесь Юлию, с тем, конечно, различием, что в Юлии любовь пробуждается в неведении, а в Клотильде — из сна, в который любовь погрузилась, и внешнего припоминания чувства, испы танного там, как никогда прежде; но обе охвачены одним π тем же чарующим смущением. Смущение Клотильды — робость перед самой собою, как и перед Торквато,— становится поэтому более богатой сценой: поза и положение рук остаются прежни ми, глаза, которые прежде привыкли видеть все в таком живом движении, не решаются сперва взглянуть, их немоту нарушает то и дело колыхание груди, пе становящееся вздохом; они отва живаются на несколько потаенных взглядов, которые боятся встретиться с взглядами Торквато, но обращаются на него, ког да его глаза смотрят в сторону. Надо считать счастливцем поэ та, концепция которого столь полно воплощена актрисой, что словесной передаче содержания остается только прибавить чер ты одушевленного красноречия к ее жестам. Мне нет нужды подробнее напомнить сцену в саду, в которой развивается рас цветающее чувство и увядшее воспоминание о нем благодаря са мому воспоминанию возрождается в живое настоящее,—Вы сами признали превосходной эту сцену. Но следует еще вспомнить сцену расставания, начинающую ся, когда сцена в саду обрывается благодаря безобидному еще кашлю и потом благодаря построенной на этом лжи. Размолвка разрастается в горький гнев, вплоть до запальчивого сарказма. Чем превосходнее исполняются эти сцены, тем более они мог ли бы возбудить чувство чего-то насильственного как в связи с прежними похвалами приобретенной кротости, полученными каждым от самого себя и от другого, так и в связи с удовлетво рением, которое обещало ожидаемое примирение. Но что ка сается веры в возможность полного примирения, то мы должны учесть весь тон итальянской среды, где разыгрывается дейст вие, — среды, которая далека как от придирчивой испанской щепетильности и чести, принужденной и насильственной в по ступках, так и от моральной чувствительности, которая не пере живает прошлого гнева как острого заболевания, но в которой негодование превращается в хроническую болезнь, в нескончае мую обиду и презрение непримиримого высокомерия. Удобнее всего можно было бы отклонить упрек в противоречии между

450 /