Эстетика. Том четвертый

чем-то чуждым для них. С ростом роскоши особенно вырос вкус к схваткам людей и животных. Львы, негры и гладиаторы зани мали у римлян место трагедий, в которых греческий дух выводил перед собою великие коллизии нравственных сил. Сотни мед ведей, львов, тигров, слонов, крокодилов, страусов выводились на арену и забивались ради наслаждения зрелищем. Сотни и тысячи гладиаторов, отправлявшихся во время празднества на морскую битву, восклицали, обращаясь к императору и стараясь растро гать его: «Осужденные на смерть приветствуют тебя». Но тщетно! Всем им приходилось убивать друг друга. Лишь такое бездушное убийство могло вызывать интерес римлян, результатом их игр было лишь настоящее убийство. Эта холодная отрицательность простого убийства представляет собой вместе с тем внутреннее умерщвление духовной объективпой це ли. Вместо человеческих страданий в глубинах души и духа, вы званных противоречиями жизни и разрешающихся в судьбе, рим ляне создали жестокую реальность телесных страданий, и инте рес их вызывало зрелище потоков крови, предсмертных хрипов и агонии души. Реальное страдание — вот в чем должны были принимать участие римляне, и таким образом страдание данного существа становилось для лих чем-то теоретическим. С другой стороны, в религии римлян можно заметить харак тер внутренней жизни. Римская серьезность противодействовала тому, чтобы показывать свою собственную личность. Это предпо лагает, что в них утвердилась внутренняя цель, нечто, что не мо жет быть представлено в этой чувственной стихии. Прекрасный бог полностью является в качестве того, что он есть; в серьезно сти же (Gravi tat) бога помимо того, что становится внешним, содержится еще и нечто иное. Грек устранил религиозный ужас благодаря фантазии, преобразовав отрицательный характер ужа са в объективный дружественный образ, в силу чего исчез субъ ективный момент ужаса. Так слезами человек выплакивает боль в своей груди. Греческий дух не остановился на внутреннем ужасе; он преобразовал ужас природы в нечто духовное, в свободное созер цание, следовательно, превратил природное отношение в отноше ние свободное и радостное. У римлян этот ужас в большей мере остался чем-то абстрактно-внутрепним, так сказать, рефлексией внутри себя, которая в своем дальнейшем развитии становится совестью. Они остановились на безмолвной и глухой внутренней жизни, в силу чего внешнее было для них объектом, чем-то иным, тайным. Мы повсюду обнаруживаем у римлян этот характер внутрен ней жизни, серьезности, особенно в религии; однако это всегда 373/