Эстетика. Том четвертый

именно это, а не что-либо другое. Мистерии — это древняя рели гия, отчасти чужеродная, отчасти исконная. Она сохраняется как нечто подземное, как тайна. Как к самим древним богам, так и к древней религии продолжали относиться с почтением, хотя она и противоречила тогдашней религии народа. Но она была не возвышенным, а, скорее, примитивным началом греческой ре лигии. Древнее наследие, в котором уже не живет дух народа, падает до уровня чего-то более или менее незнакомого, по пре имуществу достойного почитания, что образует источник по следующего развития, который может объяснить его. Утвердив шееся новое, как, например, устройство политической жизни, не находится больше в одинаковом положении со старым. Старое, почитаемое еще в качестве источника, должно считаться запре щенным, опасным, тем, что могло бы принести гибель новому. Ибо предполагается, что знание старого дает возможность по знать и права нового, и новое явилось бы как что-то такое, что не имеет оправдания в себе самом. Таково отношение мистерий к народной религии, и с этим связывается вера в то, что все ми стериальное гораздо мудрее, чем эта религия. То же самое отношение отчасти сохранялось и в правовой жизни, где старые истершиеся пергаменты считались подлин ным источником познания настоящего. Мистерии были таким древним истоком и несомненно не содержали никакой мудрости сверх того, что было в сознании греков. Они необходимо содер жали культовые представления религии природы; однако новая религия была более подлинной, более духовной. Наш рассудок также сталкивается с чем-то подобным при рассмотрении этой более духовной греческой религии. Требуя, например, объясне ния для отдельных греческих богов, называют при этом абстракт ные стихии природы. Так, говорят, что Посейдон — это море; однако последнее есть нечто более низшее, чем Посейдон. С дру гой стороны, и мистерии вовсе не означают тогда тайны, но обо значаемое словом представляет собой спекулятивное, остающее ся несомненной тайной для рассудка. Следовательно, не следует искать тайн в этих мистериях. В позднейшую, христианскую эпо ху все они были разглашены; если бы в них содержалось нечто высшее, это стало бы известным. Все афиняне были посвящены в элевсинские мистерии, за исключением Сократа, который хо тел быть свободным от обвинения в том, что, основывая что либо в мысли, он выдает этим элевсинские тайны. Он знал, что наука и искусство проистекают не из мистерий и что в тайне никогда нет мудрости. Истинная же наука находится, скорее, на открытых просторах сознания.

335/