Эстетика. Том четвертый

загадки, иероглифы. Так, в качестве форм, которые он вырезал в камне, мы видим, во-первых, иероглифы в собственном смысле слова; ими покрыты целые стены. Они в большей мере связаны с субъективным представлением и предназначены для языкового выражения. Во-вторых, мы видим иные иероглифы, эти гранди озные создания зодчества и ваяния, которыми покрыт Египет. Несмотря на великие открытия нового времени, мы не намного продвинулись в понимании египетских иероглифов. Однако сами языковые произведения в собственном смысле навсегда останут ся для нас загадочными и никогда не станут совершенно яс ными. Деянием египтян мы должны считать их смелые, грандиоз ные произведения искусства. Другие народы проявляли себя та ким образом, что это вело к иным результатам. Предметом их усилий было, например, завоевание других народов. Но плоды уничтожения сохраняются только в воспоминании. Во время Троянской войны действовали сотни тысяч людей в течение де сяти лет, однако содеянное ими — уничтожение обеих сторон. Деянием римлян было покорение народов, и это стоило им мил лионов человеческих жизней. Египтяне же оставили после себя создания позитивного характера: могучее, грандиозное царство произведений искусства, которые отчасти сохранились лишь в обломках, но в целом предстают неразрешимыми. Это величай шие произведения. Уже Геродоту казались незначительными создания греков по сравнению с произведениями египтян, в осо бенности по сравнению с лабиринтом. В действительности они более величественны и удивительны, чем все остальное в мире, чем все, что было создано в древности и в новое время. Дух, находящийся ів брожении, с необходимостью не дости гающий ясности, но стремящийся к ней,— этот дух представля ет собой могущественное сочетание, которое он еще не постигает в его примирении и не умеет поставить шеред собой. Мы видим величайшие усилия и разумность в области механического, что контрастирует с диким бурлящим содержанием, производимым при этом. Эти крайности оказываются здесь связанными друг с другом: природа, природный дух, погруженный в природу, и дух, высвобождающийся и противоборствующий этому подвластному положению. Здесь уже нет свойственного прежним восточным сущностям соединения этих обоих моментов, как оно представля ется рассудку, когда он говорит о едипстве природы и духа и слышит, как говорят об этом. Это не есть еще и подлинное един ство, начинающееся у греков и завершающееся в христианстве, та духовная свобода, для которой все чисто чувственное и при

303/