Образы архитектуры и образы скульптуры

«ГРАЖДАНЕ КАЛЕ» РОДЕНА

381

большее напряжение, подчеркнутое спокойной неподвижностью фи­ гуры. Психологической антитезой этой статуе служит соседняя с ней фи­ гура человека с поднятой кверху правой рукой. Если другие прячут свой протест глубоко внутрь, уходят со своим гневом и отчаянием в самих себя, то этот горожанин несет свою протестующую мысль и волю миру, больше, чем миру, — высшим силам, управляющим миром. Воздетая к небу в вопрошающем и укоряющем жесте рука —вызов этим высшим силам, требование ответа за беззаконие и несправедливость, обрушив­ шиеся на безвинных людей, на их жизнь, на их жен и детей, на родной город, на родную землю. Движение правой руки, согнутой в локте, резко выделяет эту фигуру. Здесь, в первый и последний раз, мысль человека не ограничивается земным кругом, а прорывается ввысь, обращаясь к божеству, притом не с мольбой и даже не с призывом к вмешательству, а с гневным укором. В этом жесте читается и недоуменный вопрос, и горь­ кое разочарование — неверие в самую возможность божественной спра­ ведливости, самое существование высшей правды. Об этом же говорит рот, полуоткрытый в горестном изгибе, и взгляд вниз, как будто споря­ щий с жестом руки. Этот жест — наиболее сложный по смыслу и экспрессии: «отсылка» к небу носит характер философского итога всего эпизода, итога, возвращающего драматический конфликт к его подлин­ ной первопричине, коренящейся в самом человеке и в человеческих от­ ношениях. Обращение к небу бессмысленно — начало и конец драмы на­ ходятся на земле. Над фигурой «человека с поднятой рукой» скульптор работал, по-видимому, особенно много. Об этом свидетельствуют этюды-варианты — один, изображающий этого же человека обнажен­ ным, другой —в длинном одеянии. В обоих этюдах по-разному выра­ жено страдание: глухая и скрытая боль души —в первом этюде, актив­ ное, негодующее страдание — во втором. Рядом с этим человеком, лицом к остальным пяти, с левого края группы, стоит человек со строгим благородным лицом, с длинными во­ лосами, с руками, опущенными вдоль тела и раскрытыми в жесте во­ проса и сомнения. Если предыдущий персонаж, тот, который поднял руку, адресуется помимо неба к кому-нибудь из своих сотоварищей, то именно к этом своему соседу. Не он ли является тем первым, кто от­ кликнулся на слова бургомистра и теперь обращается к сотоварищам, разделяющим его призыв и его участь, с безмолвным подтверждением неизбежности принятого решения?

Трагическое в «Гражданах Кале» выходит далеко за сюжетные рамки рассказа о подвиге французских патриотов XIV века. Внутренний мир людей феодального средневековья наделен чертами роденовской