Гамбургский счет

стели налитые кровью, маленькие, подвижные, как мыши, су масшедшие глазки. Состав шибко пробежал мимо. — По улице слона водили, как видно, напоказ! — сказал Слободкин солидным басом сквозь ветер». Какой сложный путь реализации метафоры. Конечно, это сделано сознательно, почти что на рецензию, для того, чтобы ре цензент ошибся и напал или вступил в роман в охраненной зоне. Для Катаева самого слон — шутка. В переставленной главе он пишет, что слона не было. Но слон был. Слон родился от неосвоения пространства стройки. Но взбесившиеся метафоры не живут в романе. В романе не видно закона их распределения. Есть очень хорошие образы, любопытные описания. «Был май. Одно дерево отстало. Оно остановилось в недоуме нии по колено в большой воде. Оно поворачивало голову вслед мигающему поезду, цветущее и кудрявое, как новобранец». Это хорошо сделано. Но чье это восприятие? Лучшие образы романа в романе не помещены, но так убеди тельны, что тянут к себе внимание. «Буксирный пароход борется с непомерно выпуклой во дой. Вода вздулась, как невод. Вода блестит светлыми петлями сети. Сеть кипит. Сеть тащит запутавшийся пароходик... Он бьет плавниками, раздувает красные жабры, выгибается. Его сносит под мост». Пароход сделан так реально, и сетчатое освещение на воде от утреннего солнца так видишь, вода так тянет пароход, что это уводит читателя от поезда. Ветры образов дуют из романа, а не в роман. Быстро работающие люди не разделены и не характеризова ны в романе способом видеть вещи. Это дерево — дерево автора. Но рядом американец, правда, американец-писатель, на за водском озере видит, что это не озеро, а иол-озера, что его рису нок отрезан плотиной, и видит, что у купающихся ноги, сокра щенные преломлением воды и окрашенные водой, кажутся ля гушачьими лапами. Лягушачьи лапы сами по себе нам не нужны. Что они дают для американца? Тепляк дан со смещением масштабов. В нем огнетушитель кажется тюбиком для зубной пасты. И это не то восприятие ав тора, не то восприятие прораба и десятника. А дальше сбивается в масштабах домны и чернильницы Налбандов. Это — дежурный инженер стройки. Он затяжелен в романе не ботинками, как Корнеев, и не едою, как Маргулиес, а двой

458