Гамбургский счет

совести, подозрительно находящейся в вашем червеобразном от ростке. Якобы ваше знамя — Пушкин и Лермонтов — были ва ми некогда прикончены как бешеные собаки за городом, в поле! Лобачевский отсылался вами в приходские учителя. Монголь фьер был в желтом доме. А мы? Боевой отряд изобретателей? (ВИКТОР ХЛЕБНИКОВ. ТРУПА МАРСИАН.МОСКВА. К ВО «ЛИРЕНЬ». ПО ДЕНЬ КАЛЬПЫ) СЛУЧАЙ НА ПРОИЗВОДСТВЕ ι Как представитель поколения, наполовину уже срубленного, я думаю о себе, когда вспоминаю. С кем мы были связаны в 1910—11 году? Я не из самых старых футуристов. Как вышел первый «Садок судей» — не помню*. Выло время, оно текло. Текло, пестрело цветами на отделке. Летело фантазийными перьями на шляпках. Когда смотришь в кино те куски, то кажется — видишь исто рический фильм. Мы связаны были, и связаны со многими по-разному. Мы сплетены из разного, и нити нашей жизни одни могут вытянуть из себя, как канву из-под вышивки, а другие... Были декаденты. Издавали «Золотое руно», и на последней странице журнала Рябушинский вел счет своих убытков по из данию. А люди читали не декадентов, а тогдашний «Огонек», Пота пенко. Лейкин шел двадцать третьим изданием. Пошумел Ле онид Андреев, а потом начал писать пьесы, с битковым сбором. Была еще «Бродячая собака». Такой подвал. В него к ночи стекались люди, актеры, писатели. А тех людей, которые не были писателями и актерами, называли фармацевтами. Тут было и презрение к филистеру и чуть-чуточку антисемитизма. Вызван он был цветом волос тогдашнего питерского мецената. Меценаты закупали фарфор коллекциями, вместе с женами старых коллекционеров. Был там вечер Карсавиной. Очень низкий подвал заставлен весь цветами. Карсавина тан цевала на зеркале, вместе с какой-то маленькой девочкой. Обложки тогдашних книг, если на них посмотреть, пугают. Они сейчас выставлены в Музее книги. Вы знаете, они похожи на мыло ТЭЖЭ. Сейчас на звуковых кинолентах изображение идет, опазды вая на шестнадцать планов от звукового кадра. Если передвинуть монтаж времени, то Карсавина на зеркале и расписные стены подвала и даже имена в черных венках, име на тех из нас, которые тогда уже умерли, все это будет иным — не хорошим.

427