Гамбургский счет

НАТУРЩИКИ ПРОТЕСТУЮТ Беллетристика умных не удовольствуется этим. Она дви жется в сторону опубликования материала, она переключается на новую сторону, и вот начинается спор автора и натурщика. Когда-то петрашевец Ахшарумов, которого Добролюбов считал соперником Достоевского, когда-то Ахшарумов написал роман «Натурщица». В этом романе выдуманная женщина судом протестует против судьбы, которую ей приписал автор. Выду манные люди оживали в старой беллетристике, жили семьями и производили друг друга. Онегин родил Печорина, Печорин родил Тамарина, и так далее, и так далее. Сейчас беллетристы крадут человеческие судьбы, и натурщи ки уже живые, уже с фамилиями протестуют,— они говорят, что именованные числа нельзя ни делить, ни складывать. Дегтя рев протестует против Всеволода Иванова, который использовал мемуары для своей «Гибели Железной»*. Мемуарист чувствует себя автором, а не инертным материалом. Сюжетное оформление перестало являться признаком автор ства и свойством, таинственно превращающим нечто в искус ство. Писатели, начавшие безматериально, люди типа Каверина и Вагинова**, перешли к памфлетным мемуарным романам. Они делают ошибку, потому что нельзя пририсовывать птичьи ноги к лошади,— птичьи ноги можно пририсовывать только к дракону, потому что дракона не существует. Л. ТОЛСТОЙ НА КИТОВОЙ МЕЛИ Я не думаю, что время остановится и что подробности на всегда вытеснили генерализацию, но я убежден, что новые бел летристы, считающие себя потомками классиков, на самом деле рождены только инерцией типографских форм. Когда-то Хлебников называл партер китовой мелью. Китовая мель Большого театра в толстовские дни пустовала. В пушкинские дни от речи Достоевского падали в обморок люди, и Глеб Успенский должен был бороться с праздником, как с живым событием, утверждая, что речь Достоевского имеет не всечеловеческое, а «всезаячье» значение. Автор нескольких незаконченных произведений Сакулин не мог заполнить пустоты зева сцены Большого театра. Шацкий читал о педагогике, было очень скучно. Китовая мель населилась мелкой рыбой. Может быть, где-нибудь у баптистов но внелитературной линии мог сейчас существовать юбилей Толстого. Такого отсутствия заинтересованности, такой обреченности юбилея нельзя было себе представить. И слухи о чтении трудовой интеллигенцией стихов над моги лой Толстого и пении школьников — все это зевает, как зал Большого театра.

406