Эстетика. Том третий

предстает только тем, что он есть: человек в своем роде как субъективное произведение искусства. II в любовных песпях Гафиза видна вся живая индивиду альность поэта, причем содержание, точка зрепия, выражепие беспрестанно мепяются, почти приближаясь к юмору. И, однако, в его стихотворениях нет ни какой-либо особепной темы, ни объективной картины, ни бога, ни мифологии,— да и когда чи таешь такие излпяпия, то чувствуешь, что у восточных людей вообще пе могло быть ни живописи, ни изобразительного ис кусства. От одного предмета он переходит к другому, идет куда захочет, но это целая сцена, на которой он представил себя нам — лицом к лицу, с глазу на глаз, с прекрасной откровенно стью, весь человек со всем своим: вином, пирушками, девуш ками, двором и т. д., без всяких желаний и себялюбия, в чистом наслаждении и удовольствии. Можно привести самые разнообразные примеры такого изо бражения не только внутренней, но и внешней ситуации. Но если поэт так выводит себя в своих субъективных обстоятель ствах, то мы отнюдь не склонны к тому, чтобы узнавать его личные фантазии, любовные приключения, домашние дела, исто рии, приключившиеся с его родственниками, и т. п., как это происходило еще с Цпдли и Фапни у Клопштока. Мы хотим, чтобы перед нашими глазами появилось нечто общечеловече ское, чтобы мы могли это поэтически сопереживать. С этой сто ропы лирика очень легко приходит к ложным претензиям, будто бы все субъективное и частное уже само по себе интересно. На против, многие из песен Гёте можно назвать песпями, пред назначенными для распевания в обществе, хотя Гёте и не по местил их под такой рубрикой. Дело в том, что в обществе лю ди не показывают самих себя; напротив, всякий человек ста рается оставить свои личные черты в тени и развлекает своих друзей чем-то третьим, историей, анекдотом, характерными чер тами других людей, что затем каждый подхватывает в соот ветствии с особым расположением духа и развивает в согласии с собственным настроением. В таком случае поэт — и он, и пе он сам; он представляет не себя, а нечто другое, он как бы ар тист, который разыгрывает бесконечно много ролей, останавли вается то здесь, то там, здесь на миг задерживается на одной сцене, там на другой группе, но, что бы он ни представлял, он постоянпо сплетает с этим свой внутренний художественный мир, пережитое и прочувствованное им самим. γγ. Но если внутренняя субъективность является подлинным источником лирики, то за ней должно оставаться право ограпи-

,502