Эстетика. Том четвертый

думать, что вы все здоровы и благополучны. Наш отъезд (то есть наш с Кузеном) назначен на завтра или послезавтра: паспорта у нас обоих уже в порядке. Хотелось бы застать на почте в Брюсселе письмо от тебя. Что касается моего здешнего житья-бытья, то рассказывать тебе я буду главным образом о театре. О прочем распространять ся не стоит, упомяну только, что присутствовал на заседании Академии наук, повидал там знаменитостей, с одними даже раз говаривал, к другим ездил с визитом, но не застал их, что мно го работал в библиотеке, которая сейчас закрылась на вакации; однако все это переплетение встреч и невстреч и случайпо воз цикающих побочных обстоятельств, которые мешают добиться цели, когда, казалось бы, дело уже сделано, — все это отнимает бездну времени. С тех пор я видел в театре два значительных спектакля; один из них в итальянском театре — это «Семирами да» Россини, в которой снова пела Пезарони (Нииьяс), синьора Блазис играла Семирамиду. Опера была во всех отношениях от личная, исполнение превосходное, равно как π музыка чудесная. Печально, что в Берлине знают или прикидываются, что знают, в качестве единственного произведения Россини только такой вздор, как «Итальянцы в Алжире»; разумеется, там больше ни чего и не могут поставить. Я был очень рад, что еще раз слы шал синьору Пезарони; она не только дивно поет, игра ее полна жизни, чувства и ума. Но все самобытное величие французского драматического искусства открылось мне позавчера на «Тартю фе» и «Валерии» * (у вас: «Слепая Эмилия»); в обеих пьесах вы ступала м-ль Марс. Ею нельзя не восхищаться: она спокойна, у нее облик хорошо воспитанной женщины, которая, невзирая на го ды, еще очень привлекательна, — особенно en face — и то и дело играет своими красивыми глазами; голос у нее ясный, и вы ражает она свое состояние всегда правильно, осмысленно, а где требуется, и с чувством. Нелегко было, особенно слушая «Эми лию», не пролить ни одной слезы; глаза у Марс широко открытые, но не остановившиеся, как у Мюллер, она поднимает и опускает векп, причем глазные яблоки, конечно, движутся лишь чуть за метно. Она необычайно трогательна, но с той же доходчивостью выражает и подлинный смысл роли, ее сокровенную сущность. Слушать пьесу порядком мешало шиканье, которое раздавалось со всех сторон, когда кто-нибудь в публике сморкался, вздыхал или всхлипывал, что тоже мешало слушать. Только игра Марс в «Тартюфе» помогла мпе понять, что «Тартюф» — комедия, и по-

* «Тартюф» — комедия Мольера; «Валерия» — пьеса Скриба.

542 /