Эстетика. Том четвертый

моих философских трудов популярный курс о религии, госу дарстве, искусстве и общих нравственных отношениях, чтобы это могло дойти до необразованных людей, женщин и подрастаю щей молодежи». Из следующего видно, в чем он видел средство для такого пробуждения (т. I, стр 316): «Я вынес из опыта уве ренность, что в нынешнее время прежде всего искусство еще может вымрнить у людей взгляд в сторону высшего и что искусство первым втягивает их в восприятие внутреннего мира вещей». Если Зольгер был прав в своей безнадежной оценке со временности и время действительно зашло так далеко, что можно надеяться лишь выманить у людей взгляд в сторону высшего, то еще скорее следовало отчаяться в действительности таких средств, как искусство, философия и т. п. Связь мышления, жиз ни и искусства мыслится так (II, стр. 620): «Я охотно бы рас творил всецело вновь мышление в жизни; поэтому я прямо вы двинул как свою цель художественную форму диалога. Теперь я почти убежден, что время не хочет и не может принять моего начинания. Люди хотят не жить, а болтать о жизни; ведь ни один человек, пытавшийся в наше время создать что-то подлин но живое , как Новалис, Клейст и другие, не смог пробиться!» Уже было показано, что Зольгер не принял своеобразной жиз ненности, которую природа мыслящей идеи содержит в себе са мой, — то, что Аристотель глубоко постиг как высшую жизнен ность. Он говорил (Метафизика, XI, 7): деятельность мышле ния— это жизнь; но бог—это деятельность; а для себя сущая деятельность — это его совершенная и вечная жизнь. — Однако речь идет о художественном сознании «подлинно живого»; и примером его избран наш современник, немец, — но не Гёте (ко торый все же создавал «подлинно живое» и при этом сумел «пробиться»), а Новалис! Клейст! Отсюда следует, что Зольгер имел в виду лишь жизнь, остающуюся раздвоенной в себе бла годаря рефлектирующему мышлению, жизнь, которая сама себя разрушает. Ибо индивидуальное своеобразие Новалиса в том и состоит, что потребность мышления привела эту возвышенную душу только к страстному томлению и не дала сил ни преодо леть абстрактный рассудок, ни отказаться от него. Рассудок как бы бился в груди благородного юноши; и трансцендентное том ление, эта чахотка духа, захватила тело и определила его судь бу. Рефлексия клейстовских произведений, остающаяся всегда раздвоенной, рассмотрена выше. При всей жизненности образов, характеров и ситуаций Клейсту не хватает субстанциального содержания, которое в последнем счете решает, и жизненность становится энергией разорванности, энергией иронии, сознатель

496/