Эстетика. Том четвертый

сторона лишилась блаженства. Однако только из этого плачев ного состояния и мог развиться свободный дух. В греческом мире мы видим царство красоты, непринужденной нравственности. Но эта прекрасная нравственность еще не достигла глубины духа. Греческий принцип показывает нам духовность в ее радости, бод рой ясности и в ее наслаждении: дух еще не ушел в абстракцию, он еще обременен природным элементом, частными особенностя ми индивидов, вследствие чего сами добродетели индивидов стали нравственными произведениями искусства. Еще не существовало абстрактной всеобщей личности, ибо дух должен был сначала раз виться в эту форму абстрактной всеобщности, ставшей суровой школой для людей. Углубление духа в себя есть вместе с тем возникновение про тивоположности. Одной из сторон противоположности является всеобщее, в котором теряется индивид, получая — при условии повиновения абстрактному государству — разрешение быть гос подином самому себе. Этому всеобщему абстрактному началу про тивостоит абстрактный застывший субъект; следовательно, этой противоположностью выражается вместе с тем строгое право лич ности. В Риме мы находим теперь эту свободную всеобщность, эту абстрактную свободу, которая, с одной стороны, ставит над кон кретной индивидуальностью абстрактное государство, политику и силу, подчиняя им эту индивидуальность, а с другой стороны, в противоположность этой всеобщности создает личность — сво боду «я» внутри себя, которую следует отличать от индивидуаль ности. Ибо личность составляет основное определение права: она вступает во внешнее бытие главным образом в связи с собствен ностью, будучи безразличной к конкретным определениям живого духа, с которыми должна иметь дело индивидуальность. Оба эти момента, образующие Рим,— политическая всеобщ ность сама по себе и абстрактная свобода индивида внутри самой себя — первоначально связаны в форме самой внутренней жизни. Эта внутренняя жизнь, этот уход в самое себя, который мы рас сматривали как упадок греческого духа, становится здесь почвой, на которой раскрывается новая страница всемирной истории. При рассмотрении римского мира нет и речи о конкретно духовной, богатой внутри себя жизни; конкретная сторона в этой всеобщно сти — это лишь прозаическое практическое господство. Оно выступает как цель, преследуемая со всей бессердечной и бездуховной суровостью, чтобы добиться признания этой аб стракции всеобщности — и ничего более. Мы не находим здесь свободной жизни, радости по поводу чего-либо теоретического. Это лишь практически сохраняющаяся безжизненная жизнь. 367/