Москва

Во главе десятитысячного войска новый самозванец переходит русскую границу. К нему пристают 'бродячие казацкие отряды. Шум ным лагерем останавливается пестрая рать у подмосковного села Тушино, между реками Москвой и Сходней. Никто твердо не знает, кто в действительности новый Лжедми трий. Одни уверяют, будто самозванец — сын боярина Курбского, при Иване Грозном бежавшего в Литву. Другие говорят, что это школь ный учитель, по имени Иван, из города Сокола. И народ согласно да ет ему позорное прозвище «Тушинский Вор». В лагерь Вора приезжает Марина Мнишек, вдова первого само званца. Не моргнув глазом, жадная полька признает Вора своим мужем, чудом избегнувшим смерти в Кремле. Вор, благодарный за признание, щедро обещает пану Мнишек Северскую землю. Кольцом своих шаек окружает Вор Москву. В столице начинается голод. Резко поднимаются цены на хлеб. Каждую ночь кровавое за-' рево пожаров стоит над столицей. И московские бояре, чуя близкую гибель Шуйского, начинают перебегать к Тушинскому Вору. Среди этих «тушинских перелетов», как прозывает их народ, ■ — боярин Федор Никитич Романов, постриженный при Годунове в мона хи под именем Филарета. Тушинский Вор милостиво награждает пере бежчика саном московского патриарха. Жадным польским отрядам нечем поживиться в разоренном Под московье. И многие из них устремляются на восток и на север: на волжских берегах они надеются найти богатую добычу. Огнем и мечом проходят поляки города и села Руси, оставляя за! собой пепелища, смерть, горе, слезы. В старой русской песне поется о поляках:

Приехали ко перву селу, ко Славскому: В том селе было три церкви, Три церкви было соборниих; Они то село огнем сожгли, Разорили те церкви соборнии, Черных мужиков повырубили. Ехали они ко второму селу, Карачаеву: В том селе было шесть церквей, Шесть церквей было соборниих; Они то село огнем сожгли, Разорили те церкви соборнии, Черных мужиков повырубили. Ехали они ко третьему селу, самолучшему, Самолучшему же селу Переславскому: В том селе было девять церквей; Они то село огнем сожгли, . Молоду Настасью Митриевичну, С тым со младенцем с двухмесячным, И на той ли на великой радости Выезжали во далече, далече чисто поле, На тое раздольице широкое, Раздернули шатры полотняные, Они почали есть-пить, прохлаждатися... Разорили те церкви соборнии, Черных мужиков повырубили, Полонили они полоняночку,

50